Много лет назад я, в то время еще зеленый аспирант, занимавшийся проблемой телевизионного общения, представил научному сектору кино и телевидения, то, что, как я полагал, является первой главой моей будущей диссертации. В главе не было ни одного слова ни о телевизионном общении, ни о телевидении вообще. В ней общение рассматривалось на том уровне, на котором возникло, на уровне живой клетки, с самого нуля. Сектор был в шоке. Какая клетка? При чем тут клетка? Что может быть общего между клеткой и телевидением? И как это я, телевизионщик, нарушил ведомственные барьеры и залез в биологию, о которой не имею никакого представления и потому не имею права судить. Тучи сгущались над моей головой. Было решено провести расширенное заседание сектора с участием гостя из соседнего, более теоретического сектора эстетики. В воздухе носился запах разгрома и отчисления.


На заседании большинство собравшихся соблюдали траурную тишину. С одной стороны, они как истинные интеллигенты не очень хотели принимать участие в избиении младенца, но с другой стороны, не испытывали и страстного желания его спасать – пусть получит по заслугам. Но те, на ком лежала ответственность, молчать не могли. Заведующая в популярных, однако приличных выражениях объяснила мне кто я такой, где мое место, про что я могу, а про что не могу, не имею права писать. На всякий случай она напомнила мне чем искусствоведение занимается, а чем не очень. Выступившие за ней ее приближенные простыми доходчивыми словами убеждали меня, что клетки по ведомству кино, радио и телевидения не числятся, что я полез в чужой огород, в коем гожусь, разве что на роль пугала, что в чужую епархию, если я вдруг забыл, лезть неприлично, а всяк сверчок знай свой шесток.


В ответ я лепетал, что никакой биологии тут нет, что биологическим является только материал, а не подход и не решение, что сама биология этот материал с позиций общения никогда не рассматривала, и поэтому конкурировать с ней я не могу. Я убеждал, что моя глава не биология, а скорей теория общения, и что я не умею писать, если не понимаю откуда у моего предмета ноги растут, с чего он есть-пошел. Мои усилия однако были восприняты без должного энтузиазма, и мне было заявлено, что я, кажется, поступил не в ту аспирантуру и, видимо, мне следует нести свою непокорную главу в Тимирязевскую академию или куда подальше, что ни один из научных сотрудников сектора биологом не является и суждения о моей главе иметь не может.


В общем, заседание проходило весело. Особенно потешался гость. Он просто купался в происходящем, потирал руки, смеялся и пританцовывал на месте от удовольствия. Его замечания были колки и остры, полны иронии и сарказма, но и не без реверансов в мою сторону. Он отмечал какое-то несоответствие между тем, что он видит, то есть вроде бы приличного и неглупого молодого человека с тем, с чем ему пришлось столкнуться на этих страницах. Наконец очевидный и неотвратимый вердикт был вынесен, глава отвергнута и протокол заседания закрыт. И тут гость неожиданно произнес: должен, однако, признаться, что мне никогда не доводилось читать ничего более строгого и непротиворечивого. Еще не успевшие отойти от стола члены сектора замерли. Я прекратил складывать свои пожитки. И в зале повисла гробовая тишина. Все выжидательно смотрели на заведующую. И она вздохнув сказала, что направляет меня на консультацию к ведущему специалисту, одному из крупнейших в то время светил в эстетике, председателю нашего ученого совета. Все повалили из зала. В коридоре ко мне подошел самый тихий и скромный, но и самый начитаный член нашего сектора. Он тронул меня за плечо: знаете, у Эйзенштейна ведь тоже есть статьи, м-м-м о пластике амебы. Я взорвался: так что ж вы раньше об этом не сказали? Значит Эйзенштейну можно, а мне нельзя!?


Гулкие коридоры старого, очень уважаемого университета. Тесные кафедры. Тихое, мягкое журчание профессорско-преподавательского состава. Я сижу на буграстом диване, который был когда-то кожаным, в ожидании Светила, и вот оно восходит и вливается в журчащий поток, слегка усиливая его, и через пару минут с недоумением замечает меня. Пристальный вопросительный взгляд. Я утвердительно киваю. Короткое знакомство, и Светило переносит нашу встречу в теплую домашнюю обстановку. Мы пьем чай на кухне и ведем неторопливую беседу. Несмотря на колючую полковничью внешность Светило разговаривает со мной мягким, увещевательным тоном как с небезнадежным. Он говорит, что не надо пытаться заграбастать себе все. Надо ограничивать себя и оставлять что-то кому-то еще. Надо идти не вширь, а вглубь предмета, поскольку нельзя объять необъятное. И тогда я, набрав воздуха, выдыхаю: но ведь мир един! Мир един, – продолжает Светило это очень просто. Это как дважды два четыре. Отрицательных чисел вы из этого не получите. Ответ готов был сорваться у меня с языка. Мир един, – жаждал сказать я, – это не дважды два четыре. Это еще проще. Это тот изначальный, стартовый ноль, от которого происходят все как положительные, так и отрицательные числа. А необъятное лишь до тех пор необъятно, пока его однажды не объяли. Хотел, но не сказал. Смалодушничал и в награду был прощен.


Та глава так и не вошла в диссертацию. Но без нее все прочее не могло быть написано. Она объясняла все. Глава не вошла, а заноза осталась. Ведь мир и в самом деле един. Люди поделили его на части условно, для удобства и изучают их по отдельности в разных науках, вне связи друг с другом и с целым миром. А он не разобран на части или уровни. Он не существует отдельно в физической, биологической и гуманитарной ипостасях. Он существует как единый организм и, разделяя его, мы разрываем самые сущностные связи этого организма. Они определяют его генезис, а генезис структуру и функцию. Без этих связей мир понять нельзя. Целое – источник бытия и познания. Поэтому познание целого есть путь к истине. Оно самоценно и к тому же определяет любое частное. Оно должно идти впереди познания частного. Если мир представляет собой единое целое, значит его необходимо изучать адекватно, как единое целое, в рамках единой нераздельной науки.


Но мировое целое никогда не исследовалось, о нем ничего неизвестно. Поэтому неясно как к нему подойти, какую методологию применить. Его нельзя увидеть, услышать. Оно вообще не поддается чувственному восприятию и с ним нельзя провести эксперимент. Остается только логика. Картину мира можно получить только логически, если последовательно, доказательно, шаг за шагом выводить следствия из причин, укладывая их в связное повествование. Но логике нужна стартовая точка, от которой она могла бы оттолкнуться и прийти в движение. Поскольку эта точка предшествует логике, ее невозможно получить логически. Ее придется принять априори, без обоснований и доказательств. Как исходная она должна представить собой самое общее, простое, очевидное утверждение, против которого нет возражений у большинства ученых. Таким общепринятым, фундаментальным утверждением в концепции единого мира явится только сам факт его единства, выраженный в утверждении «мир един». Этот факт однако тоже может быть логически обоснован, но не до исследования, а после него и только, если он соответствует истине. Если картина мира не сложится, значит основание ложно и его следует заменить. Если же концепция выстроится, это подтвердит истинность основания.


Данная работа оперирует в основном категориями философии, но использует их не отвлеченно, а как конкретные инструменты познания, как однозначные термины. Однако она имеет не чисто философский, а общенаучный характер и, потому, берет любые необходимые ей понятия из любых дисциплин и отраслей знания и свободна от всяких ведомственных барьеров, догм и предрассудков. Итак, мир един. Что дальше?..